<

Между новым и понятным

О том, хорошо ли брать чужое и нужно ли охранять язык от «патибоя» и прочих модных заимствований, корреспонденту PRO русский объяснила преподаватель филологического факультета СПбГУ, член Орфографической комиссии Российской академии наук, член Совета по русскому языку при Президенте РФ, научный руководитель интернет-портала «Грамма.ру» Светлана Друговейко-Должанская. 

Мария БАШМАКОВА

Мария БАШМАКОВА

журналист, филолог

    262

    mezhdu_nov_i_pon
    фото: Андрей ШУРШЕВ

    – Язык всегда очень тесно связан и с политикой, и вообще с изменениями в жизни общества. Он способен уловить и отразить эти изменения. Так, активная волна заимствований хлынула в русский язык в ту эпоху, когда Петр I прорубил окно в Европу, – вместе со всеми новыми реалиями, который прибило к российскому берегу с западной стороны, появились и новые слова, эти реалии называющие. В конце XX века, с падением железного занавеса, подобная ситуация повторилась и поток заимствованных слов сделался еще более бурным. То есть заявлять, что именно сегодня наш язык испытывает необыкновенное влияние, например, англицизмов, значит говорить нечто вроде «никогда такого не было – и вот опять» (вспомним В.С. Черномырдина). Новые слова, в том числе и пришедшие извне, языку необходимы. Точнее, скажем так: они остаются в языке, если они ему нужны, и бесследно исчезают, если не вписываются в его систему. В результате появления новых слов в языке происходит закрепление за каждым из них отдельных, специализированных значений.

    Новые слова, в том числе и пришедшие извне, языку необходимы

    Более того, в роли терминов заимствования чрезвычайно удобны: ведь почти каждое русское слово на протяжении долгих веков своего существования приобрело множество значений, в том числе и переносных – а термин обязан быть однозначным. Тут и выручает заимствование. Однако не у всякого иноязычного слова есть шансы прижиться в русской речи. Например, с изумлением прочла я в журнале «Собака.ру» словечко мудборд. Оказалось, что это термин, которым активно пользуются дизайнеры: английское mood board «доска настроения» – это визуальное представление дизайнерского проекта, которое состоит из изображений, образцов тканей и подобного и служит для отражения общего настроения и тематики будущей коллекции. Как узкопрофессиональный термин слово мудборд, быть может, и удобно – однако звучит оно столь несимпатично для русского уха, что язык наш его не примет. Недаром в одном из интернет-изданий появилась рубрика с ироническим названием «Полный мудборд».

    – В голову приходят и другие примеры из той же «Собаки.ру»: «патибой» и «вуманайзер» в значении «записной ловелас».

    – И любой человек, хотя бы немного понимающий английский, сможет догадаться, каково их значение. Но употребление слов типа патибой и вуманайзер преследует особую цель: по ним преданный читатель модных журналов, то есть представитель определенной социальной среды, столь же легко отличит «своих» от «чужих», как фирменную сумочку от подделки.

    – Можно ли сделать вывод, что для определенной группы людей заимствования – это что-то вроде «лакшери-лексики», бряцать которой – значит быть в тренде?

    – Конечно! Более того, для любого из нас «говорящий на моем языке – это мой человек». «Чем, в сущности, определяется принадлежность человека к той группе, к которой добровольно принадлежит он? – Его чувством: “эти люди – мои люди”, чувством каждого из них о нем: “он – наш человек”. Самое прочное основание этого чувства – одинаковость языка; “мои люди – люди, говорящие моим языком”; “человек, говорящий нашим языком, – наш человек”», – так сформулировал эту мысль Н. Г. Чернышевский. В одном кругу как свой воспринимается тот, кто употребляет слова типа мудборд или патибой, в другом своим признается тот, кто произносит звóнишь и свеклá.

    – Вот читаю стену «ВКонтакте». Барышня пишет: «Хочу свадьбу. Тамада, жених и всяческие интертейменты». Это языковая игра, выпендреж, примета времени?

    – Этот пример обнажает еще одну причину, по которой в речи какого-нибудь человека появляется иноязычное слово. (Обратите внимание: я сказала «в речи отдельного человека», а не «в русском языке»!) Судя по всему, героиня этого сюжета на самом-то деле решительно не представляет, чего конкретно хочет. Поэтому употребляет слово, значение которого ей не вполне ясно. Недаром это заимствование она сопровождается определением всяческие. Вместо того чтобы сказать, что она желала бы, например, именно фейерверков, или катаний на тройке, или запускать в небо белых голубей, счастливая невеста использует слово, в значение которого включается, с одной стороны, очень многое, а с другой – ничего определенного. Иначе говоря, заимствование порою нужно отнюдь не затем, чтобы уточнить мысль, а напротив – чтобы скрыть ее отсутствие.
    – Сегодня отношение к заимствованиям неоднозначно: с одной стороны граммар-наци с их охранительными затеями, с другой – лавина новояза на основе «импортной» лексики. Как сохранить баланс, не впав в крайность обоих лагерей?

    «Донатсы», «капкейки», «маффины» у многих вызывают раздражение как хипстерский новояз

    – Спор между славянофилами и западниками, который длится уже несколько столетий, языка касается едва ли не в первую очередь. И то, что такие споры всегда связаны с попыткой возрождения национального самосознания, очевидно. О вреде любых заимствований особенно яростно начинают говорить именно тогда, когда Россия, простите, в очередной раз старается «встать с колен». И Александр Солженицын в свое время, и Валентин Распутин говорили о том, что заимствования (в первую очередь из английского) чрезвычайно пагубны, поскольку их вхождение в язык способно исказить картину мира русского человека. Конечно, слова-уродцы типа воркшоп или шоурил вызывают раздражение не только у ура-патриотов – мне как носителю языка они тоже не нравятся. Но при этом как лингвист я понимаю, что в каких-то ситуациях, в рамках определенного жаргона, связанного с какой-либо профессиональной, социальной или возрастной группой людей, они могут оказаться нужными и важными.

    – «Донатсы», «капкейки», «маффины» у многих вызывают раздражение как хипстерский новояз. И тех, кто так говорит, упрекают в снобизме и незнании родной речи. Как Вам кажется, эти упреки справедливы или говорящий, выбирая «пай» вместо «пирога» просто подчеркивает свою продвинутость и молодость?

    – Во-первых, многие из подобных слов действительно нужны языку. Ведь донатс – не близнец всем известного пончика (который, кстати, в Петербурге называют пышкой), – он покрыт глазурью; маффин и капкейк – особые виды кекса. По тем же причинам когда-то появились (а затем прижились) в русском языке заимствования бутерброд и сэндвич. Пока в нашем обиходе не существовало такого блюда, как «ломтик хлеба или булки с маслом, сыром, колбасой и т. п.», нам и отдельное слово, которым такое блюдо называют, было ни к чему. Кушанье это появилось в России в Петровскую эпоху – тогда же мы усвоили и немецкое слово бутерброд. А сегодня в нашем языке бок о бок, абсолютно не мешая друг другу, сосуществуют бутерброд и сэндвич. Потому что бутерброд не то же самое, что сэндвич, который состоит из двух ломтиков хлеба и проложенных между ними сыра, колбасы и т. п., причем скорее всего безо всякого масла. Нетрудно понять, зачем нам, уже имеющим славянские слова варенье и повидло, понадобились заимствования конфитюр и джем. Любая кулинарная книга объяснит, что это разные виды сладких кушаний из фруктов и ягод, сваренных в сахарном сиропе. А вот слово пай, как мне кажется, употребляется как абсолютный синоним пирога (хотя для кулинара-профессионала это, быть может, и не так), поэтому общеупотребительный язык в нем не особенно нуждается.

    – Современные россияне – люди с разным менталитетом. Двадцатилетние выросли в эпоху интернета и владеют английским лучше старшего поколения. Не получается ли, что современный русский – это конгломерат языков субкультур и людям разных поколений сложнее понять друг друга?

    – Такая проблема существовала и обсуждалась всегда. Помню, лет 15 назад в ТЮЗе шел замечательный спектакль «Пойми меня». Сюжет его был основан на том, что родители и их дети-подростки не способны понять друг друга, потому что юное поколение говорит исключительно на сленге. Тогда у меня было ощущение, что этот «языковой конфликт поколений» несколько преувеличен. Ведь любой говорящий в первую очередь хочет быть понятым. Естественно, придя в магазин «Дикси», мы не станем говорить на французском. Так же и подросток, разговаривая с бабушкой, вряд ли скажет, что ей надо, например, «апгрейдить» свой слуховой аппарат. Подчеркну: так мне казалось тогда. Но в последнее время мнение мое изменилось. Хотя вполне вероятно, что это не языковая ситуация изменилась, а просто я «тогда моложе и лучше, кажется, была». Ведь, как заметил нежно любимый мною лингвист Александр Горнфельд, «когда перевалишь далеко за середину жизненной дороги, не легко миришься с новшествами, необходимость которых кажется сомнительной».

    shu_6098

    – Большой поток заимствований — слова, связанные со сферой интернета. Но не меньший пласт – профессиональные термины. Коллега озадачилась, услышав на образовательной выставке слово «аппликация». Речь шла о подаче заявлений в американские вузы. Коллега подумала о картинке-самоделке. Почему происходят такие коммуникативные неудачи: мы не понимаем, с кем говорим, забываем родную речь?

    – Есть такая часть терминологии, связанная с юриспруденцией, медициной, другими профессиональными сферами, которая должна быть понятна и известна абсолютно всем. Только в этом случае такая лексика может войти в состав русского языка как государственного. Если слово «аппликация» станет употребляться в разных профессиональных сферах в разном значении, то оно лишится этого шанса. В общеупотребительном языке аппликация – картинка, созданная путем наклеивания на один материал кусочков другого, и в этом значении слово известно всем. Да, лингвисты говорят, например, об аппликации морфем – но это узкопрофессиональный термин, который за пределы научной области не выходит. Говоря с вами, я бы сказала о «наложении частей слова». Причин, почему такие коммуникативные неудачи происходят, несколько. Одни «образованность свою хочут показать», другие хотят быть понятными именно в той среде, в которой они это слово употребляют.

    – Русский язык восприимчив к заимствованиям?

    – Как и любой живой язык. Но страна, озабоченная возрождением национального самосознания, естественно, старается бороться с заимствованиями. И появление закона о русском языке как государственном (ему уже 10 лет), конечно, не в последнюю очередь с этим связано. Поток заимствований – это наименьшая проблема современного русского языка. Мы совершенно утеряли способность различать стилистические регистры. Если нескольких десятилетий назад было понятно, в какой среде, с каким человеком можно говорить теми или иными словами, то сегодня это понимание стерлось. И мы приходим к тому, что было в допетровскую эпоху. Возьмем текст XVII века: и новейшие заимствования, и старославянские обороты – всё, что в языке было, перемешано.

    – Как у Пелевина?

    – Совершенно верно! Феномен популярности его текстов не в последнюю очередь связан с гениальным умением этого автора расслышать и передать тот усредненный, лишенный многих стилистических оттенков язык, в котором с легкостью необыкновенной смешиваются клише и штампы, заимствования и жаргонизмы. Язык его произведений – эдакая смесь «среднепереводческого, среднелоточного, среднеинтернетовского» и «английского с нижегородским». Но ведь на таком языке говорим все мы, сегодняшние! Причем говорим практически в любой, как выражаются лингвисты, коммуникативной ситуации. Потому подросток, сообщающий бабушке о необходимости апгрейда и тюнинга, сегодня мне кажется вполне реальным. Ему эти слова кажутся стилистически абсолютно нейтральными. Но язык и это переживет. Более того, способность обживать заимствования, жаргонизмы, слова разных стилей речи – универсальный признак живого и развивающегося языка. В противном случае язык мумифицируется, коснеет. И русскому языку, слава богу, это совершенно не грозит.

     

    •  
    •  
    •